Сначала Мария Петровна молча прибирала за ними, успокаивая себя тем, что это все временное, случайное, но потом начались самые настоящие скандалы с криками, шумом, выяснением отношений, слезами и хлопаньем дверей: молодые не любят, когда их учат. «Ведь я так помру скоро», — думалось ей по ночам, когда одолевала бессонница.

Наступила зима, и стало понятно, что отступать поздно, не выгонять же людей на мороз. А потом все как-то само собой наладилось. Зима их сблизила, примирила и успокоила. Сидя втроем в жарко натопленной кухне, они слушали метель за окном, пили чай с травами и коротали время в долгих разговорах.

Тимофей мурлыкал перед печкой, и огонь, отражаясь, играл в его янтарных, выпуклых глазах.

Мария Петровна скучала, когда студентки где-нибудь задерживались допоздна, и поэтому, когда они наконец возвращались и, поужинав, сразу шли спать, сама шла к ним в комнату. Она не знала и не задумывалась никогда над тем, как относятся к ней квартирантки. Не могла она знать и того, что они попросту смеялись над ней, когда она заходила к ним в комнату. Худая, в трикотажной ночной рубашке, из которой остро торчали плечи, она усаживалась на высокий сундук, закидывала ногу на ногу, отчего сваливались непомерно большие валенки, и, пригладив на маленькой, с кулачок, словно высохшей, голове редкие седые пряди, начинала что-нибудь рассказывать.

Никто не знал, как в ту злосчастную зиму мучилась она зубами. Раз пришла вся заплаканная, с ртом, набитым ватой, села на кухне и промолчала до ночи. Что-то изменилось в ней, появилось в выражении лица жалкое и смешное. Поздно ночью, когда квартирантки засыпали, она плотно закрывала свою комнату, садилась перед зеркалом и осторожно проводила пальцем по гладким, почти зажившим деснам.. Потом доставала из буфета стакан и, вынув из воды новенькую розовую челюсть, примеряла ее и снова прятала в буфет.